Афганистан. Дорога туда и обратно

Афганистан. Дорога туда и обратно
26 Февраля 2005
- Если бы мне предложили опять пойти туда, я бы пошел.
- Почему?
- Это трудно объяснить тому, кто там не был…
- Как вы попали на войну? (Подполковник Юрий Валентинович Пайта несколько минут молчит, словно мысленно переносится туда, где сухие, жаркие пески, и шла не наша война, туда, где были потери и гибли парни из эскадрильи.)
- В 1987 году на базе эскадрильи МИ-8 вертолетного полка города Цулукидзе, где базировался наш полк, формировалась бригада для несения службы в Афганистане. Желание не спрашивалось. Но даже не так. Я бы все равно пошел, потому что туда шли все мои ребята. Как я мог остаться? Дружба сильнее страха войны. Это я говорю определенно. Армейская дружба, наверно об этом уже так много сказано, но я знаю, что это взаимовыручка, это когда ради тебя друг подставит себя под пули.
В тех местах, где мы были, а это различные точки Закавказья, часто попадали в ситуации, когда 99 процентов было за то, что мы должны были погибнуть. Это был 1985 год, еще до Афгана. В авиации всегда есть риск. Мы не ходим по земле, а в небе укрыться негде. Однажды наша эскадрилья, 24 вертолета, перелетая большой Кавказский хребет, внезапно попала в зону плохой видимости. На расстоянии 50 метров невозможно было что-либо увидеть. Страшно было, не скрою, но мы доверяли своим летчикам, и когда прилетели, высадились, слов не было, просто все постояли молча обнявшись.
- Всюду риск, но там могла настигнуть шальная пуля, и это уже бы не зависело ни от кого.
- Мы шли туда офицерами. За нами шли пацаны, у которых не спрашивали, есть ли причины для отказа. Из гарнизона нас на четырех машинах отвезли на аэродром в Кутаиси. Знаете, нас весь полк провожал стоя. Весь смысл, с которым я и другие шли на войну в простых словах: мы выполняли поставленную правительством задачу. Защищали интересы Советского государства. Тогда все казалось правдой…
На подлете к Кандагару наш АН-12 стали обстреливать. Ощущения еще те! Прилетели и первое впечатление, когда спускался с трапа – сауна. В тени 56 градусов, а на солнце вообще невозможно было находиться. Это было 29 апреля 1987 года, а через день мы праздновали 1 мая! Встретили нас восторженно, потому что встречали те, кого мы приехали заменить. Когда спускался с трапа, увидел ребят, которых знал еще по училищу. Вот это было самое замечательное!
В течение недели летчики облетывали вертолеты, мы принимали технику, а затем сразу пошли на боевой вылет. Для одного экипажа первый вылет оказался последним. Многие спрашивают, чувствует ли человек свою гибель? У меня такого не было, а вот у моего дружка Толи было. Перед вылетом, прямо с лица «сошел», говорил, что не вернется, чувствует что-то… Сильный, смелый офицер, никогда никого и ничего не боялся. Широкий в плечах, рыжий… Мы еще шутили, что он счастливчик, а вечером в 20 часов нам сообщили, что его вертолет сгорел. Это была первая потеря эскадрильи.
- Вы впервые видели смерть так близко. Страшно?..
- Страха не было, была злость, жуткая, до скрежета зубов. Может злость тогда, и перешибла страх, но скажу точно, ненависти и желания мстить не было. Мы понимали, идет война.
Нас тогда сразу собрал замполит полка и провел беседу. Даже не беседу, просто он поговорил с нами по-человечески о том, что надо выжить, и это главное. Да мы и сами понимали, ведь шел 1987 год, война уже почти выдохлась, но мы выполняли долг и должны были «стоять» до конца. А убить могли каждый день и не только в воздухе. Наземные обстрелы были часты, особенно по ночам. У каждого барака, где мы жили, были выкопаны глубокие траншеи. Кроме этого выкопаны землянки в три наката, помните, как в песне 40-х годов. Вот и у нас также. А по обстрелам случай был, страшный и курьезный одновременно. Прапорщик ночью отлучился по своим делам. Когда вернулся, то в его кровати, прямо посередине торчит хвост неуправляемого снаряда. Почему он не разорвался непонятно. В одну минуту у прапорщика полголовы поседело начисто… Потом уже, только после 100 грамм чистого спирта, он пришел в себя и начал разговаривать.
Вообще-то пить не пили, но офицерские 50 грамм спирта - это святое. Да и напряжение снять надо было. Потом жара такая кругом, пот, вода привозная, местные снуют, заразу всякую разносят. В полку тогда многие переболели гепатитом, в моей бригаде не было ни одного заболевшего. А, баня, это вообще особый случай. В каждой эскадрилье строили свою, изощрялись, как могли. Сами придумывали, сами строили, что тоже отвлекало от войны. Спорили, смеялись, да просто жили этой баней. А уж, какую красоту строили, так не передать. В каждой баньке бассейн, у кого и не один, фонтаны, искусственные водопады с подсветкой, с музыкой. А уж после баньки и жизнь совсем другой кажется. Все-таки бани - это своеобразный символ русской души человека.
- Война – это работа?
- Почти. Все мысли о ней, да и вылетов было много. В день по 3-4 боевых вылета. Обычно «работа» начиналась в 5 утра и заканчивалась уже затемно. Ребята «сопровождали» караваны духов штурмовыми ударами. «Работу» свою чисто выполняли, в этом и моя заслуга. Я отвечал за то, чтобы вертолет взлетел, и все бомбы легли точно в цель, и поражение цели было гарантировано.
- Друзья-товарищи… (Юрий Валентинович снова надолго замолкает. Я его не тороплю, понимаю, человеку сложно возвращаться туда, где прошла сложная часть жизни. Жизни 24-летнего мужчины, который видел так близко кровавое месиво войны.)
- В Кандагаре встретил друзей по летному училищу. Вот так свела судьба! Ну, уж, конечно, встретились и потом держались друг за друга. Мы были, словно кулак. Знаете, как это там необходимо. Пусть просто дружок будет рядом и это счастье. Было так. Дружок у меня в Союзе был, прапорщик Сашка Кирикезов. Когда пошли в Афганистан, в списке не было должности прапорщика, так вот Сашка упросил командира взять его старшиной роты. Так вместе и служили.
В Афгане любой человек сразу раскрывается, там же все на виду. Сразу видно, что за душой. Были, конечно, всякие. Кто торговал, чтоб нажиться, кто-то за спину других прятался. Но таких было мало, и от них сразу старались избавляться.